Два монархизма: взаимоисключающее разделение

Кёнигсберг, Общество, Политика, Статьи / 28 сентября 2016 г.
altar-i-prestol-nashe-otechestvo

Весьма показателен исподволь наблюдающийся рост монархических настроений в современной России. Стоит ли тем, кто искренне следует монархическому принципу в надлежащем его понимании, обнадеживаться этим обстоятельством, отдаваясь беспочвенным грезам касательно близости наступления столь чаемой ими национальной революции – тотальной, всеобновляющей и сокрушительно сметающей на своем пути затхлость бытийствования, в кою погружена сегодня эта страна? Отнюдь. Чем же это объяснить?

Объяснение тому кроется в бездонности той пропасти, что отделяет друг от друга два качественно разнящихся меж собою отношения к монархическому принципу. Условно обозначив их как «демократический» и «аристократический» соответственно, укажем, в чем заключена основополагающая меж ними рознь, в качестве резюме обратившись к исчерпывающему рассуждению касательно будущности монархического принципа в России. Заодно выяснив чрезвычайную важность проведения сего размежевания.

Бароном Юлиусом Эволой некогда было замечено, что если современные монархисты и могут представить себе Царя, так лишь «буржуазного типа». Век бонапартизма, последовавший за «великой» Французской революцией, отложил неизгладимую печать на уразумении монархического принципа, будучи известным демагогическим паразитированием на запросах обывателя, искавшего в единоначалии разве что гарантию «твердой руки», утверждающей «жесткий порядок», столь потребный для одоления послереволюционной смуты и привнесения надлежащего умиротворения.

Однако же, говоря о России, скорее основательно иметь в виду фигуру «кулацкого» (а если быть точнее, то «мужицкого»), нежели «буржуазного» царя. Будем справедливыми, признав, что русскому человеку за несколько столетий существования Монархии так и не довелось приобрести за собою такого рода уровень монархического правосознания, кой быв полной мере соответствовал его подлинно традиционному пониманию. Особо не углубляясь в разъяснение тех исторических обстоятельств, что тому сопутствовали, скажем, что исторически утвердившееся выражение монархического принципа в России так и не возымело того непременного условия, наличие коего только и могло бы позволить обойти различного рода аберрации элементарного политического мышления. Но об этом ниже.

«Демократический» монархизм принимает к сведению монархический принцип сообразно уровню масс с их исключительно утилитарными запросами, соизмеряя, таким образом, его значимость как бы снизу вверх, т.е. на сугубо катагогических основаниях, низводящих от мира горнего к миру дольнему. Монарх становится олицетворением одиозного единоначалия, всецело зависимого от «призов зрительских симпатий», кои вверяются ему массами, завуалированно делегирующими собственным доверием легитимацию имеющийся за ним власти, приобретающей ввиду этого исключительно временное, преходящее измерение.

Как демократически легитимированная, Монархия в подобного рода форме своего выражения укореняется в почвенно-коллективных (а потому и демократических по своей сути) основаниях, как правило, и предполагающих перерождение «народоправных» режимов в авторитарные (а подчас и тоталитарные) режимы бонапартистского типа, осуществляющие тиранию (в классически-античном ее понимании, восходящем к Платону, Аристотелю, Полибию и Тациту) с опорой на вверяемый массами «кредит доверия». Стоит ли говорить, что подспудная демократической Монархии ее институциональная сакрализация есть лишь вящий в своей поверхностности лоск, кой запросто выветривается по первому же изволению толпы.

Обращаясь к России, становится, в частности, ясным следующее: ядовитое иронизирование Льва Троцкого над возможностью переоблачения сталинизма в монархические одеяния  заключало в себе суровую долю правдивости. В контексте означенного в самом начале наших рассуждений замечания не будет лишним отметить, что подобного рода мрачные предчувствия могут вполне оправдаться в случае с путинизмом, преемствующим сталинизму в своем бонапартизме, пускай и выраженном на гораздо более смягченном, авторитарном уровне (за вычетом других отличий, кои мы не беремся упоминать, ибо это выходит из темы нашего рассуждения).

Прежде чем обратиться к противоположному воззрению, коснемся некоторых замечаний касательно имперского принципа, не без справедливости сегодня ошельмованного многими общественными кругами как в современной России, так и за ее пределами ввиду банального его проституирования пресловутым «духом времени». Упомянем, что демократический запрос на «имперскость» не всегда предусматривает запроса на Монархию, между тем, как если последний со стороны масс и имеет место быть, то обязательно заключен в «имперские» обертона. Дело в том, что секулярному, «обмирщенному» демократическому правосознанию свойственно воспринимать Монархию за некую архаизированную институцию.

Этим как раз таки и объясняется оскудение верноподданных чувств в, казалось бы, испокон века царственных народах – Великобритания тому служит близлежащим в поле нашего зрения образчиком. Когда же мы говорим о демократическом запросе на «имперскость» в народах, заключающих в себе осадочный конденсат архаического мироощущения, пускай и с подспудной ему секулярностью, то чаяние Монархии неизбывно сохраняется в значении некоего коллективного фетиша, подчас стремительно обретающего вновь почтение толпы. Это как раз таки и позволяло в России сначала сталинскому, а ныне и путинскому режимам популистским образом паразитировать на архаичности «стадного чувства» из сугубо утилитарных соображений конъюнктурного политического цинизма.

Низшее, демократическое понимание имперского принципа неразрывно сопряжено с такого рода профаническим видением Империи, при коем ей отводится исключительно преходящая значимость некоей, как правило, наднациональной и субконтинентальной (реже – трансконтинентальной) институции, аккумулирующей в себе не иначе как материальную силу, изъявляемую вовне посредством утверждения экспансивной воли к расширению «жизненного пространства». Излишне говорить, что «имперскость» обязательно сопряжена с шовинистическими и великодержавными аффектами, составляющими самую органику коллективистического «стадного чувства», столь падкого на кичливость силой с подспудным ей лоском, обретаемым за счет притеснения, уничижения и подавления других народов и держав. Ожившее с наступлением колониализма в эпоху т.н. Великих географических открытий, демократическое понимание Империи отразило собою, однако же, не архаизацию, но профаническое вырождение принципа.

Высшая же правда заключена в диаметрально противоположном. Подлинно традиционное, не имеющее ничего общего с архаическим (ибо оно имеет столь же преходящее измерение, сколь и современное), воззрение состоит в том, что Империя есть Идея и Принцип – вневременная метафизическая реальность, являющая собою непоколебимость духовного могущества взамен грубости материальной силы, а также незыблемость чистого авторитета взамен уязвимости преходящей власти. Это высшее воззрение теснейшим образом сопряжено с тем аристократическим видением монархического принципа, кое решительно противостоит всякого рода тенденциям к его демократическому профанированию дурным вкусом толпы. «Имперскость» не обязательно предусматривает монархизм, но истый монархизм непременно отсылает к Империи, кою надлежит разуметь как безусловный синтез духовного могущества и чистого авторитета, служащего «строительству мостов» от дольнего к горнему.

Теперь надлежит разобраться, в чем же именно состоит истый монархизм в его аристократическом понимании. Мы уже означили, что монархический принцип заключает в себе анагогическое назначение, служащее возведению от низшего к высшему. Если Монархия есть имманентное выражение непреходящего, вневременного Принципа, то особа Монарха знаменует собою Идею. Это означает, что изъявление по отношению к Монарху верноподданного чувства не сводится к уничижительному холопству, берущему в расчет либо особу Суверена как таковую, либо же «слишком человеческую» по своему нутру его «харизму» вкупе с теми индивидуальными качествами, кои Монарх в себе заключает.

Высшее нравственное долженствование Монарха состоит в личном соответствии отведенному ему «свыше» августейшего достоинства, кое составляет не его личную заслугу, но по праву наследования достается ему «даром», что уже предполагает почтение в Монархе нечто безличного, не имеющего соизмерения с его особой в ее сугубо преходящем, временном измерении. Не означает непременно монархический принцип и единоначалия в понимании Монарха как «высшего чиновника государства», ибо та же царственная традиция японского народа решительно удостоверяет нас в том, что Император являл собою скорее «недвижимый движитель», отстраненный соответственно своему достоинству от погруженности в преходящую область правления, вверенную его верноподданным сановникам.

Получается, что, казалось бы, «демократическая» максима царствующего, но не правящего Монарха имеет вполне традиционное основание, учитывая также, что самая английская «конституция» начала оформляться прежде того, как Английской революцией были явлены ростки антитрадиционной подрывной деятельности. Таким образом, монархический принцип никоим образом не враждебен «буржуазным» правам и свободам верноподданного, ибо юридические образчики последних – знаменитые Билль о правах и Великая хартия вольностей – дали о себе знать задолго до того, как народились в свет «бессмертные принципы 1789 года» вкупе с предшествующей им теорией «естественного права», представив весьма сомнительный повод полагать, будто бы великий идеал Свободы составляет «священную корову» разрушительных эгалитарных доктрин.

Не идентичен безусловным образом монархический принцип и жесткой в своей уравнительности централизации, равно как и абсолютистской автократии, ибо уже исторический опыт великих Империй прошлого – как то, к примеру, Римской Империи эпохи «домината» – удостоверяет нас в том, что централистские и абсолютистские тенденции составляют как раз таки знамение близящегося упадка и дезинтеграции, но не служат качественной спецификой Монархии. Что монархический принцип органически сопрягался с провинциальной автономией и широко развитым местным самоуправлением – подтверждением тому служит Священная Римская Империя в ту пору, когда задолго до Вестфальского мира она пребывала в своем зените, подразумевая своим устройством своеобразный федерализм.

Выше мы смогли удостовериться в том, что Монархия не означает ее идентичности одиозному «государственничеству», под коим следует понимать обязательную холопью приниженность верноподданных вкупе с автократическим единоначалием и бюрократическим централизмом. Особо также следует заметить, что монархический принцип органически враждебен патриотизму как упадочнической в своем вырожденческом коллективизме мифологеме натуралистического раболепия перед некоей «родиной».

Верность Идее, явленной особой Монарха, как вневременному Отечеству, представляющему собою имманентное присутствие высшего бытийного измерения, диаметральным образом противоположна преданности «Матери-Земле», приобретающей за своим натуралистически-почвенным основанием некое самостоятельное значение. Аристократический идеал служения, предоставляющего биологическому факту существования индивида высшую оправданность  в преодолении «слишком человеческого» уровня во имя личного же самосовершенствования, не отменяющего, но именно предполагающего укоренение в свободе – вот фундамент истого монархизма.

Благородные рыцари Белой Идеи, явившие в 1917-1945 гг. образчик нечеловеческой самоотверженности, руководствовались как раз таки аутентичным монархическим правосознанием, берущим в расчет Идею и Принцип и не имеющим ничего общего с холопьей школой коллективистского раболепия, отрабатываемой под водительством власть предержащих неосоветских демагогов в согласовании со хтоническим фетишизмом коленопреклонения пред сильными мира сего, составляющим одно из наиболее злокачественных наследий русской истории, некогда представившим питательную почву для большевистского изуверства и советского мракобесия. Совершенно не важно, поднимется ли из гроба зиждущаяся на «евразийской» советчине вкупе со зловонным веянием «духовных скреп» краснознаменная Орда. Гораздо важнее то, что в инфернальной структуре глобалистского миропорядка, обустроенного приложением к тому ресурсов неоколониальной «империи» САСШ, будет отведена незавидная роль сферически замкнутого в себе варварского анклава – под улюлюканье популистской демагогии, всколыхивающей в толпе хмельной угар плебейского реваншизма…

…Сегодня в Кёнигсберге мы свидетельствуем зарождение очага аутентично традиционного национального мировоззрения, справедливо претендующего на то, чтобы на вертикально-аристократических основаниях произвести утверждение непреходящих принципов, покоящихся на трансцендентной ориентации. Расквитавшись со всякого рода демократическими иллюзиями, касающимися упования на «историческое творчество масс», мы должны обратить свой взор разве что в сторону тех, кто, руководствуясь благородными побуждениями духа, отслеживающимися в стремлении к созиданию Ордена, стойко возвел знамя Белой Идеи на земле Восточной Пруссии – той самой Идеи, кою и надлежит нам именовать своим Отечеством.

© Виталий Самойлов

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>